«Самое страшное там — пустота»
Юрий Попов рассказал о ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы
В этом году исполняется 40 лет со дня трагедии на Чернобыльской АЭС. По всему постсоветскому пространству, по всей современной России живут ликвидаторы — люди, которые ценой собственного здоровья устраняли последствия катастрофы. Мы поговорили с одним из них — доктором наук, сотрудником Всероссийского НИИ защиты растений Юрием Поповым.
Путь на ЧАЭС
— Юрий Васильевич, расскажите, как вы оказались на месте аварии?
— Я попал туда в 1988 году. После 8 марта пришла повестка из военкомата, на тот момент я имел военную специальность химика и звание старшего лейтенанта. К тому моменту уже ходили разговоры, что продолжается набор ликвидаторов. Нас собрали на областном пункте, потом поездом отправили в Киев. Там, прямо на вокзале, пересадили на армейские ЗИЛы и повезли в бригаду химической защиты Московского военного округа. Она находилась на границе тридцатикилометровой зоны. Я был размещен в одном из батальонов. Уже оттуда каждый день личный состав возили на станцию. Практически сразу командир сообщил, что буду прикомандирован непосредственно на станцию в оперативную группу особой зоны (ОГОЗ).
— Когда вы ехали туда, вы уже понимали, куда направляетесь? Что чувствовали в тот момент?
— Понимал, конечно. И слухи ходили, и уже знали, что это за место. Страшно было — не буду скрывать. Но тогда это как-то воспринималось… как необходимость. Надо — значит, надо. Больше всего, наверное, пугала неизвестность. Ты не видишь радиацию, не понимаешь до конца, как она действует.
О быте и работе
— А как вообще были устроены будни ликвидаторов?
— После отъезда из батальона мы работали непосредственно на станции, а жили в Чернобыле, в специальных домах, прошедших дезактивацию. В нескольких километрах от станции.
В доме, где жили, было несколько комнат — в каждой по два-три человека. Я жил с парнем из нашей же части, моим тёзкой из Подмосковья. Очень сдружились с ним за это время.
Подъём у нас был в шесть утра.
В семь уже выезжали на станцию. Работали до второй половины дня, потом нас отвозили обратно. Условия, кстати, были организованы хорошо: питание отличное, столовая — как сейчас сказали бы, шведский стол. Очень строго следили за водой — местную не разрешали пить, завозили минералку буквально эшелонами. Был с ней целый склад.
— Как в тот период шла ликвидация последствий? Вы это видели изнутри.
— С 1986 года работы велись огромные. Вывозили заражённый грунт, технику, выкорчёвывали так называемый «рыжий лес». Всё это захоранивали в специальных могильниках — выкапывали котлованы, бетонировали, изолировали от проникновения в грунтовые воды. На станции постоянно шла дезактивация. Техника, люди — всё проходило через контроль.
В оперативной группе, куда я был распределен, в мои задачи входило встречать прибывающий личный состав, распределять их по объектам в Тепловом цехе, контролировать уровни радиации и время их работы. Сложность заключалась в том, что на все ознакомление было мало времени. Ты только приехал, разместился — и человек, которого ты меняешь, буквально на ходу объясняет, где что находится, куда вести людей, какие есть переходы. А станция — это целая система коридоров, трубопроводов, своеобразных «катакомб». Нужно было очень быстро сориентироваться, запомнить маршруты и уже без заминок распределять людей, потому что от этого зависела и безопасность, и сама работа.
— То есть буквально по минутам всё рассчитывалось?
— Да, именно так. Там всё было очень чётко: есть норма времени, есть допустимая доза радиации. Люди работали по два часа, иногда меньше — и сразу смена. У каждого был накопитель — небольшой прибор, что-то вроде маленькой флешки или датчика. Он фиксировал накопленную дозу радиации, то есть показывал, сколько излучения человек уже получил за время работы. Эти данные регулярно проверялись. Как только человек набирал допустимый уровень — его сразу выводили из зоны. Нарушать было нельзя. Хотя, конечно, случаи бывали разные…
О товарищах
— Юрий Васильевич, с кем вам приходилось работать бок о бок? Это были военные?
— В основном — да. Военные, офицеры запаса, солдаты. Но были и гражданские специалисты, и медики, и даже добровольцы — люди сами ехали туда. У каждого своя история, свои причины, но все понимали, куда попали.
— В таких условиях, наверное, люди особенно быстро сходились? Получалось дружить?
— Конечно. Там всё по-другому воспринимается. Все очень быстро становились близкими, потому что обстановка такая — иначе нельзя. Я, например, свой день рождения там встретил — 28 марта мне исполнилось 34 года. Отмечали прямо там, с ребятами, с которыми только познакомились, но ощущение было, будто знаем друг друга давно.
Поддерживали друг друга, помогали. Ты понимаешь, что рядом с тобой человек, который так же, как и ты, рискует.
Я подготовил фотографии того времени — их было сделано немало. И за это, конечно, отдельное спасибо одному парню: он снимал, потом проявлял фото и раздавал нам. Имя его уже не вспомню, к сожалению.
— Что вы тогда для себя поняли о людях?
— Наверное, главное — что беда объединяет. Я это там очень остро прочувствовал. Люди становились ближе, чем иногда в обычной жизни. Правда, уже после возвращения поддерживать связь было сложно — все разъехались по разным городам: кто в Сибирь, кто в Москву. Но само это чувство осталось. В Рамони тоже были ликвидаторы, и мы хотя и редко, но встречались, общались. Потому что понимали — прошли через одно и то же.
О самом важном
— Юрий Васильевич, а что больше всего врезалось в память? Может быть, что-то до сих пор стоит перед глазами?
— Пустота. Вот это самое сильное ощущение. Пустые улицы, дома, детские площадки… Ты идёшь и понимаешь: здесь недавно жили люди, дети бегали, жизнь была — и вдруг всё остановилось. Это очень давит психологически. Даже не столько сама работа, сколько вот это чувство. Жителей Припяти, Чернобыля вывозили организованно. Но при этом везде было ощущение, что они вышли ненадолго — и сразу все. В квартирах оставались вещи, в магазинах — товары на прилавках. Всё как будто застыло в одном моменте. И ты понимаешь, что всё это потом будет вывозиться, утилизироваться, потому что всё заражено…
При этом сами места там очень красивые: река, леса, озёра. Но всё это — под радиацией. И от этого становится ещё тяжелее. Видишь эту красоту и понимаешь, что она опасна.
Хотя, надо сказать, не до всех это доходило. Были непорядочные люди — кто-то для продажи ловил рыбу в местных водоемах, кто-то пытался пробраться в огороженную Припять, занимался мародёрством. Люди не всегда осознавали, с чем имеют дело, насколько это опасно.
— Юрий Васильевич, когда всё это осталось позади и вы вернулись домой, изменилось ли ваше восприятие жизни? Что вы почувствовали тогда?
— Я пробыл там три месяца. Потом меня вывели — я выбрал установленную допустимую дозу. По окончании специальных сборов по ликвидации аварии домой вернулся в звании капитана.
За это время очень многое изменилось. Самое главное — начал ценить обычную жизнь. То, что раньше казалось привычным и само собой разумеющимся, стало по-настоящему важным. Просто вернуться домой — это уже счастье. После на все смотришь по-другому. На людей, на дни, на шум соседей или детворы. Тебя это не раздражает, ты этому рад. Рад голосу жизни. И это ощущение осталось со мной посейчас, даже стало острее.
